МУСИК

киевских лесах, в горах Кавказа, на памирских ли дорогах — в любом месте, где бы мы ни ходили, присутствие Мусика в группе вселяло уверенность. Насмешливый и добродушный, высокого роста, немного сутулый, Вовик по прозвищу Мусик, был тем человеком, о котором можно было не беспокоиться, более того, можно было всегда знать, что он побеспокоится о тебе. Откуда такая уверенность была во мне — не знаю. Но интерес к феномену в последующие годы подвинул меня к расспросам среди друзей. Как бы невзначай, я спрашивал одно и то же. И получал почти одинаковый ответ — «Мусик был мудр». Но это не мешало ему зубоскалить и болтать разные глупости, а уж в горах, когда бывало, по 2-3 дня приходилось отсиживаться в палатках, пережидая снегопад или туман, — для такого говорения были все условия. И слушатели рядом, потому что куда они денутся?

      Но не в этом был фокус. Просто опыт жизни с ним рядом показывал, что он не страдает равнодушием, а чудовищно сильными руками, ногами и всем прочим делает именно то, что нужно в данной ситуации. Свалить ствол для переправы, вбить намертво крюк, перенатянуть палатку во время шторма (при этом приходилось покидать нагретое место), встать в 2 часа ночи, чтобы приготовить завтрак перед сложным выходом, беззаветно мокнуть у костра, но расжечь его и приготовить ужин для компании, стучащей зубами - это его амплуа. Нет, никто не злоупотреблял этими Муськиными качествами. Но в трудную минуту (секунду) он приходил на помощь и делал это так просто и естественно, что казалось, он работает спасателем, а вот сейчас просто прогуливается с нами по горам от нечего делать...

      - Подъем, братва! — монголоидная харя заглядывала в палатку, картинно облизывая ложку... На голове — шапка набекрень, ушанка, старый заяц или кролик серо-землистого маскировочного цвета. В темноте он смахивал на бойца батыевого войска, особенно, когда уши ушанки торчали в стороны... Кроличья шапка в походе — это было чем-то новым и смешным, и мы уважительно относились к его шапке, хотя одновременно и посмеивались. А после одной (ну очень холодной!) ночевки посмеиваться перестали.

      Мусик был весь седой. Среди студенческой бригады именно этим он выделялся сразу же. Откуда седина — никто не знал, с расспросами не приставали, сам он не рассказывал. Была в этом какая-то таинственность, каждый мог думать что угодно, а Мусик ни словом, ни полусловом не касался данного вопроса.

      Тут следует отметить, что мы вообще о прошлом говорили мало. Это свойство 20-летних — говорить только о сейчас или о будущем. Хоть на 5 минут — но о будущем. Или если о прошлом, то максимум возврата — к утру текущего дня. Потому что жизнь неслась вперед, впереди нас ждали новые дороги и новые перевалы, новые встречи и новые удачи — полный ворох ожиданий в лучах яркого светила и блеска грандиозных ледников на фоне чистейшей синевы неба и сказочного очаровательного простора, в который не вмещалась самая большая человеческая мысль.

      Потом мы по жизни надолго расстались, не совсем, конечно, но навалились личные заботы, работа и всякое такое... Редкие звонки, все реже и реже...
      Потом был Чернобыль и Мусик был там.
      Прошло 10 лет после Чернобыля — а Мусик по-прежнему там. Привалило один раз так, что попал в реанимацию с очень слабыми надеждами на жизнь. Но выжил.

      И вот мы встречаемся с ним через 32 года после нашего Памира, пьем вино, вспоминаем наши глупости и умности... Мусик такой же седой и улыбчивый, только без шапки своей... И тут у меня сорвался с языка тот самый вопрос. Мусик не удивился, только погрустнел и рассказал, что так было приказано — поседеть. Т.е., не в прямом смысле, а потому что ЧП у них произошло на пограничной заставе, где он служил в молодые годы. Погибший был его другом. И в те времена о потере этой он был обязан молчать, подписку взяли. И это горе жгло его одного изнутри, да так взялось за работу, что из армии он приехал уже седой, а потом поступил в университет, где мы и втретились с ним, с седым...